20.01.2018
Головна » 2016 » Серпень » 20 » Жизнь и самоубийство Лютера. Фрагмент 1
10:47
Жизнь и самоубийство Лютера. Фрагмент 1

Життя і самогубство Лютера. Вступ
Жизнь и самоубийство Лютера. Фрагмент 2
Жизнь и самоубийство Лютера. Фрагмент 3

IvanGobry-Luther-book-00

Иван Гобри. Лютер – М.: Молодая гвардия; Палимпсест, 2000 – 513 с., илл.
(Жизнь замечательных людей) 5000 экз. – Вып. 768.

Содержание:

Часть первая. В лоне Церкви (1483—1520)

  1. Безрадостное детство (1483—1501)
  2. Эрфуртский студент (1501 — 1505)
  3. Послушник (1505-1506)
  4. Тайна Лютера
  5. Великая скорбь (1506—1509)
  6. Рим (1510-1511)
  7. Исцеление (1512-1516)
  8. История одной индульгенции (1517)
  9. Конфликт (1518)
  10. Лавирование (январь—июль 1519)
  11. Бунт (июль 1519 — июнь 1520)

Часть вторая. Против Церкви (1520—1525)

  1. Знаменосец (июнь—август 1520)
  2. Ересиарх (сентябрь 1520 — январь 1521)
  3. Вормсский рейхстаг (январь—апрель 1521)
  4. Духовный кризис (май 1521 — март 1522)
  5. Раздавить гадину! (1522—1525)
  6. Лед тронулся (1522—1525)
  7. Церковь Духа (1522— 1525)
  8. Светская власть (1522—1525)
  9. Крестьянская война (1524—1525)
  10. Эразм и Лютер
  11. Женитьба Лютера (1525)

Часть третья. В другой Церкви (1526—1546)

  1. Новая Церковь
  2. Примирение невозможно (1526—1530)
  3. Адская полоса (1526—1531)
  4. Внутренний раскол
  5. Под солнцем сатаны (1532—1542)
  6. Распад империи
  7. Раскол христианства
  8. Святая христианская Церковь
  9. Реформа
  10. Последние годы (1543—1546)
  11. Символ Германии

(фрагмент 1):

Часть первая. В ЛОНЕ ЦЕРКВИ (1483-1520)

4. ТАЙНА ЛЮТЕРА

Первый же вопрос, который никак нельзя обойти, звучит так: почему Лютер поступил в монастырь? Исполняя вырвавшийся сгоряча обет или по зрелом размышлении, надеясь на спасение души? Мы уже видели, что он дал утвердительный ответ на первую часть нашего предположения: «Я стал монахом не по своей доброй воле, а по принуждению». Но это заявление сделано Лютером в позднейшие годы. Так он писал в своих «Застольных беседах», о том же говорил своим биографам. Однако в те же самые годы (1539) тот же самый Лютер, осуждая монашество как орудие, не достойное христианина, признавался ученикам, что он в свое время тоже совершил эту сделку с Богом: «Почему в монастыре я предавался самому суровому самоистязанию? Потому что жаждал обрести уверенность, что таким путем заслужу прощение своим грехам». Немного позже, в 1540 году, обращаясь к лицам духовного звания, он высказывался в том же духе: «Когда мы были монахами и занимались умерщвлением плоти, это не приносило нам никакой пользы, потому что мы отказывались признать свои грехи и неправедность своей жизни». Довольно трудно примирить между собой два таких противоречивых высказывания.

Часть вторая. ПРОТИВ ЦЕРКВИ (1520-1525)

11. ЖЕНИТЬБА ЛЮТЕРА (1525)

С тех пор как Лютер причислил монашеские обеты к плотским деяниям, не играющим никакой роли в спасении души, и провозгласил непреодолимость похоти, монахи сделались лишними и никому не нужными; с тех пор, как он объявил священнический сан всеобщим достоянием, а духовное сословие обвинил в узурпации чужих прав, лишними стали и священники. Обет безбрачия, который принимали те и другие, в одночасье превратился в лицемерную папистскую уловку.

В 1521 году, уже после разрыва с Римом, он написал книгу, посвященную монашеским обетам, в которой занял диаметрально противоположную позицию. 15 августа он сообщал о своих планах «разорвать узы целибата, как того требует Евангелие», однако признавался, что пока не знает, как это сделать. О том же самом намерении он проговорился и в День Всех Святых: «Мы с Филиппом Меланхтоном заключили могущественный союз с целью выкорчевать и уничтожить монашеские и священнические обеты». Отметим, что он сделал это заявление сразу после окончания своего затворничества в Вартбурге, где ему пришлось пережить тысячу плотских искушений и, по его собственному признанию, совершить грехопадение. Вероятно, упоминая про соглашение, заключенное с Меланхтоном, он намекал на свое к нему письмо от 9 сентября: «Каждый, кто принял обет, противоречащий евангельскому духу свободы, должен быть от него освобожден, а сам обет должен быть предан анафеме». Монахи принимают обеты, полагает он, «в нечестивом убеждении, что утратили благодать, дарованную им крещением», и в надежде заслужить ее снова подвергают себя всевозможным строгостям, вовсе не предписанным Богом. Как сообщает Лютер в другом своем письме, крестовый поход против монашеских обетов он начал с единственной целью «освободить молодых людей от ада безбрачия, этой достойной всяческого порицания скверны, вынуждающей их тела терзаться зудом желания».

Начиная с 1520 года он уже высказывается за развод либо, если последний недостижим, за двоебрачие. Что, вопрошает он, должна делать женщина, если она не может иметь детей от своего мужа? Если из-за его слабости она принуждена терпеть воздержание? Лучше всего потребовать от мужа развода. Если он отказывается предоставить ей свободу, то пусть она больше не считает себя его женой и тайно вступит в союз с другим мужчиной, хотя бы с деверем; ребенок же, родившийся от этого союза, должен считаться сыном обманутого мужа. Если же муж настроен совсем уж непримиримо, совсем оставить его и найти себе другого. Лучше обзавестись вторым мужем, чем сгорать в огне неутоленного желания или «становиться прелюбодейкой»! Чуть позже он выскажет тот же самый совет, разбирая вполне конкретный случай. Своему корреспонденту, обманывающему жену, он рекомендует бросить надоевшую супругу и найти себе другую женщину. Только новый союз, поясняет он, позволит ему избежать греха прелюбодеяния. Лютер считает, что и гражданская власть должна сказать свое слово. Если женщина отказывается исполнять супружеские обязанности, «против нее должна выступить законная власть и под страхом смертной казни принудить ее повиноваться мужу».

В 1522 году в проповеди о супружеской жизни Лютер утверждал, что вступление в брак обязательно для каждого мужчины и каждой женщины. «Точно так же, как я не могу не быть мужчиной, я не могу обходиться без женщины. И наоборот: так же, как ты не можешь не быть женщиной, ты не можешь оставаться без мужчины. Речь идет не о прихотях или необязательных пожеланиях, но о самых естественных и насущно необходимых вещах. Каждый мужчина должен иметь женщину, каждая женщина — мужчину. Закон, изложенный самим Богом — плодитесь и размножайтесь! — это не просто заповедь, это нечто большее: божественное творение. Это даже более необходимо, чем есть и пить, справлять естественные надобности, спать и бодрствовать».

Кем же предстают в свете этого учения монахи и монахини? Раз они не исполняют Божьей заповеди, значит, не имеют веры. Их целомудрие стоит меньше, чем материнство незамужней девицы. Потому те из них, кто еще «чувствует в себе способности к продолжению, рода и увеличению числа Божьих созданий», должны немедленно оставить монастырь. В письме, написанном несколько месяцев спустя, он снова возвращается к этой мысли, как всегда, облекая ее в поразительно тактичную форму: «Если бы кто-нибудь захотел запретить себе испражняться и мочиться, но не смог бы этого сделать, что бы с ним стало? Вот так же трудно мужчине или женщине блюсти обет целомудрия!» В том же году, комментируя Послание к Тимофею, он утверждает, что монашеские обеты придуманы папством, и приходит к такому выводу: «Римский владыка запрещает браки... Тем самым он приказывает мужчине перестать быть мужчиной, а женщине — женщиной».

Называя брак Божьей заповедью, позволяющей избежать греха прелюбодеяния, Лютер в то же самое время считает сами супружеские отношения греховными. В 1521 году он называл брак «поганым таинством». В книге о монашеских обетах он пишет: «Как говорится в 50-м псалме, супружеский долг есть грех и крайнее проявление насилия. С точки зрения утоления страсти или постыдных желаний, он ничем не отличается от любодеяния и блуда». Если Бог и не карает супругов за этот грех, то «из чистого милосердия, понимая, что не согрешить нельзя, хотя мы и должны бы сдерживаться».

Год спустя, то есть в 1522 году, он по-прежнему защищает тот же принцип: «Если я и превозносил ранее супружескую жизнь, то не потому, что считаю ее безгрешной... Супружество невозможно без греха, однако милосердный Бог прощает этот грех, потому что брачный союз есть творение рук Его. Разрешая этот грех, он одобряет и благословляет брак». Поскольку всякая плоть греховна, между браком и любодеянием нет существенной разницы, хотя степень греховности в том и другом случае не одинакова. Поэтому переход от одного к другому уже не кажется чем-то чрезвычайным. Мало того, с учетом порочности человеческой природы он представляется скорее неизбежным. Нет такого супружества, которое обходилось бы без измен. Таким образом, тот, кто нарушил ранее данный обет, надеясь обрести покой в брачном союзе, получит только новую головную боль. Лютер отразил и этот момент психологии в своем учении: «Страсть не поддается излечению даже в браке, потому что все женатые люди прелюбодействуют». Монах, который жил благочестивой жизнью в своей обители, рассуждает он, а потом покинул ее ради женитьбы, в конце концов пресытится законной супругой и обязательно возжелает чужую. По его мнению, каждый из состоящих в браке может сказать своему супругу: «Я не могу жить ни с тобой, ни без тебя». «И эта чудовищная гнусность, — комментирует он, — проистекает из самой честной и выдающейся части нашего тела. Я называю ее выдающейся, потому что она служит высокому делу продолжения рода, во всяком случае, пока сохраняет к нему способность. Но из-за нашей греховности самый полезный человеческий орган превращен в самый постыдный».

В 1523 году Лютер снова возвращается к этой идее, подчеркивая, с одной стороны, бесполезность целомудрия, а с другой — пользу плотского удовлетворения: «Бог не отнял у человека его телесных свойств, дав ему половые органы, семя и плод; тело христианина должно служить зарождению новой жизни, способствуя размножению рода, как и тело любого другого человека, как и тело всякой птицы и всякого зверя. Для того Бог и создал его. Таким образом, во всех случаях, где речь не идет о Божьем чуде, сама необходимость требует, чтобы мужчина соединялся с женщиной, а женщина с мужчиной». Разумеется, Бог способен также сотворить с человеком чудо целомудрия, и по одной этой причине следует признать разумность существования хотя бы немногих монастырей, служащих приютом для этих исключительных людей. Отметим, что еще два года спустя Лютер называл девственность «редкостным и драгоценным даром», которым, увы, не владеет никто. В том же году он восклицал: «Если вам не дан дар целомудрия, вы не смеете брать на себя такой обет. Но только дара этого вы не получите никогда».

Из понимания животной природы брака, основанного на желании и удовлетворении инстинкта, логично вытекает и терпимое отношение к разврату. Лютер не только не отрицает возможности распутства, но и благословляет его, именуя христианской свободой. Еще в 1523 году он пояснял, что в соответствии с требованиями этой свободы «пред лицом Господним мы вольны распоряжаться всеми внешними проявлениями своей жизни. Каждый христианин может делать со своим телом все, что ему угодно, пользоваться или не пользоваться своими телесными возможностями как заблагорассудится. Твой единственный долг перед Богом — веровать в Него и исповедовать эту веру. Во всем остальном ты можешь делать все, что хочешь (неужели он все-таки признал свободу воли? — И. Г.), нисколько не боясь повредить своей совести. Ты можешь бросить жену, предать хозяина, нарушить любое из данных тобой обещаний — Богу нет до этого никакого дела. И то сказать, что для Него твои дела и поступки?»

Как же должен в таком случае относиться терзаемый желанием мужчина к женщине, этому «глупому животному»? Реформатор и на этот вопрос дает ответ: «Творения Божьи с очевидностью внушают нам, что женщин следует использовать либо для брака, либо для проституции». Женщина, созданная лишь как средство удовлетворения природного инстинкта самца и производительница потомства, должна чувствовать себя счастливой и здоровой, исполняя обе эти функции. «Если женщина умирает, изможденная многочисленными родами, ничего страшного в этом нет. Она и должна умирать, лишь бы рожала, — для того она и создана. Лучше прожить короткую, но здоровую жизнь, чем влачить долгое, но болезненное существование». Целомудрие есть насилие над природой, а когда человек «допускает надругательство над своей природой, самое тело его становится болезненным, слабым, вялым и источает дурной запах». Позже, храня верность этому принципу, он заявит: «Тот, кто чувствует себя мужчиной, должен иметь жену и не искушать Господа. Если у девиц имеется особый орган (в немецком оригинале употреблено более грубое слово. — И. Г.), то он дан им для того, чтобы исцелять мужчин от грязных извержений и прелюбодеяния». И еще: «Пока есть на свете женщины и девицы, есть надежда спастись от возмущений плоти и соблазнов».

В ноябре 1525 года, то есть спустя пять месяцев после собственной женитьбы, он, как и предполагал, все еще не смог избавиться от искушения похотью. Тогда он дал следующее толкование шестой заповеди Божьей, защищая супружескую измену: «Бог оказал миру высокую честь, превратив его в стойло, битком набитое прелюбодеями обоего пола. Не было бы ничего удивительного, если бы мы ощутили в себе враждебность к Богу, ведь Он вынуждает нас к бесчестью, покрывает нас позором и срамом, не оставляя выхода никому, даже монахам, принявшим обет целомудрия. Посмотри сам, Бог настолько не доверяет никому из нас, что и предположить не может, что на свете найдется хотя бы один муж, хранящий верность своей жене, и наоборот. Бог не щадит никого. В этой заповеди он всех мужчин и женщин обвиняет в прелюбодеянии. Он говорит нам, что мы все без исключения бабники, и даже если нам удается не выглядеть такими в глазах окружающих, мы знаем, что в душе мы именно таковы; располагай мы возможностью, местом, временем и поводом, мы все стали бы прелюбодеями. Такими мы родились, и из этого правила нет исключений. Земная юдоль есть огромная лечебница, все обитатели которой, мужчины и женщины, старики и молодые, страдают от одной и той же хвори. Это истинная чума, ее не сбросишь с себя, как платье. Мы впитали ее вместе с материнским молоком, и со дня нашего рождения она всегда с нами, подчиняя себе нашу плоть и кровь, мозг и кость, струясь в каждой из наших жил».

Лютер никогда не смог бы считать свою миссию исполненной, если бы обошел вниманием женские монастыри, поскольку монашеские обеты таили для женщин не меньше вреда, чем для мужчин. Он вовремя позаботился о том, что-бы его труды проникли и. в женские обители. Потраченные усилия не пропали даром. В марте 1523 года он узнал, что целая группа молодых цистерцианок из монастыря в Нимбшене, близ Гриммы, более или менее прониклась светом его учения о монашеских обрядах. В основном это были девушки из аристократических семейств, помещенные в монастырь родителями и не чувствовавшие к религии никакого призвания. В монастыре они откровенно тосковали и мечтали о светской жизни.

Лютер решил помочь им бежать. Первым делом он нашел умелого подручного, которым стал Леонард Коппе — муниципальный советник из Торгау. Для проведения рискованной акции последний выбрал пасхальную ночь, когда в монастыре никто не спал, а потому снующие по коридорам монахини ни в ком не могли вызвать подозрений. Участвовать в авантюре согласились 12 монахинь. Трое из них знали, куда податься, но девять остальных, боявшихся возвращаться в лоно семьи, пришлось перевезти в Виттенберг. Кое-кого удалось пристроить в семьи, других поместили в монастырь августинцев, практически опустевший. Среди этих последних оказалась и Магдалена фон Штаупиц, племянница бывшего старшего викария.

Дело получило огласку, и Коппе призвали к ответу. Лютер написал ему письмо, которое постарался сделать достоянием гласности. «Этот безумец Коппе, скоро услышите вы отовсюду, действовал по указке монаха, обвиненного в ереси и отлученного от Церкви. Он не только вырвал из стен монастыря девять монахинь, но и заставил их забыть о взятых на себя обетах. Вас станут именовать похитителем. Да, вы похититель, но только подобный Христу, ибо вы похитили эти несчастные души из темницы людской тирании. Вы совершили этот поступок в знаменательный день, в самый день Пасхи, когда Христос разрушил стены других темниц». Пример оказался настолько заразительным, что ему последовали сразу в нескольких монастырях Саксонии. Из Видерштеттена удрали сразу 16 монахинь. Пятеро из них нашли приют у графа Альбрехта Мансфельдского, остальные присоединились к беглянкам, скрывавшимся в Виттенберге.

Лютер не мог не ухватиться за столь удачное дело в целях дальнейшей пропаганды своих идей. Одного письма к Коппе ему показалось недостаточно. Не прошло и трех недель после последнего крупного побега, как в свет вышло его сочинение, озаглавленное «Почему девы имеют святое право покидать монастырь». По мнению автора, на тысячу монахинь едва ли найдется одна, принявшая обет по собственной воле. Почему так происходит? Объяснение все то же: «За исключением особ, наделенных редкостным, выдающимся даром, обычная девушка не может обходиться без мужчины, как не может она обходиться без еды и питья, без сна и удовлетворения иных своих потребностей. Причина этого кроется в том, что деторождение является такой же глубокой надобностью нашей природы, как утоление голода или жажды. Вот почему Бог снабдил наши тела особыми органами, создал каналы, и семя, и все остальное, предназначенное для исполнения этой цели. Из этого я делаю вывод, что монахини, принуждаемые к целомудрию в стенах своих монастырей, покоряются чужой воле, тогда как на самом деле они страдают от отсутствия мужчин. Но, исполняя не свою, а чужую волю, они губят себя не только для этой жизни, но и для жизни будущей; познав ад в земном бытии, они не избегнут адской бездны и в мире потустороннем. Насильно навязанное целомудрие не в состоянии побороть природу. Как ни неприятно мне говорить об этом, но печальная необходимость требует, чтобы я ясно заявил: если природное истечение не попадает в плоть, оно марает рубашку». Удивительно деликатное объяснение богословской премудрости! Впрочем, раз автор не верит в целомудрие своих слушателей, чего стесняться? Только почему же монахини от стыда за свой поступок боялись ходить к исповеди и в результате восставали против Бога? Выходит, ими руководил не Бог, а дьявол?

Некоторое время спустя в Виттенберге появилась еще одна монахиня, Флорентина фон Обервеймар, сбежавшая из обители в Ной-Гельфте, близ Эйслебена. Это был прославленный монастырь. Здесь в XIII веке под руководством св. Гертруды фон Гаккеборн создавали свои пламенные произведения две выдающиеся представительницы мистической мысли — св. Гертруда Великая и св. Мехтильда фон Гаккеборн. В их сочинениях нашло выражение то духовное единство и та глубокая вера, которыми отличалась жизнь общины цистерцианок. Но в XVI веке этому религиозному горению пришел конец.

Сестра Флорентина, наверняка хорошо знакомая с бесценными традициями своего монастыря, с трудом соглашалась принять учение доктора Лютера о монашеских обетах. Зато она охотно рассказала ему свою историю. Оказывается, она любила тайком читать книги, но ее застали за этим занятием и сурово наказали. Она чувствовала себя ужасно несчастной. Однажды монахиня, которая запирала ее в келье, случайно оставила дверь открытой. Флорентина воспользовалась подвернувшейся возможностью, бежала из монастыря и явилась в Виттенберг. Лютер расценил ее рассказ как неоспоримое свидетельство чуда и божественное знамение, указывающее на то, что ему следует продолжать начатое дело. Так на свет появилось еще одно сочинение — «Как Бог пришел на помощь монахине». Не приходится сомневаться, что на простых людей жалобный рассказ о судьбе несчастной девушки произвел куда более сильное впечатление, чем теоретические изыскания о свободе воли.

Почему же сам Лютер не спешил жениться? Он, так активно толкавший к браку и своих друзей, и знакомых епископов, и незнакомых священников, и даже монахинь? Вот уже в течение четырех лет он без устали повторял каждому встречному, что брак является необходимостью, что безбрачие невозможно, что для каждого мужчины, способного к супружеству, избегать совокупления с женщиной значит наносить оскорбление Богу. Чем же объяснить его собственное поведение? Либо он такой способностью не обладал, либо грешил против Святого Духа... Почему, потратив столько лет на откровения по поводу собственных вожделений, живописуя в письмах и устных проповедях жаркий пламень желания, настоятельно требующий удовлетворения, сам он продолжал оставаться во власти этой неутоленной жажды? Разве не он во всеуслышание провозгласил многократно повторенные призывы: «Тело требует женщины и нуждается в ней»; «Мы созданы для брака, и Богу неугодно, чтобы хоть кто-то из нас оставался одиноким»? Почему он, столь заботливо пекшийся о благополучии других, сам упорно сопротивлялся исполнению божественного закона?

Ряд историков видят причину воздержания Реформатора в том, что он слишком много работал и у него просто не оставалось времени на решение личных проблем. Подобный подход свидетельствует о плохом знании психологии Лютера. Как бы ни захватывала его работа, ему не удавалось с ее помощью загасить в душе внутренний огонь, и если он развернул целую кампанию в защиту вступающих в брак священников, то делал это прежде всего в собственных интересах. Не будем забывать, что само его учение родилось на свет из глубоко личных побуждений. Наивно думать, что ему не хватало времени подыскать себе подходящую партию. Как только к любому неженатому мужчине приходит известность, находятся тысячи женщин, жаждущих его внимания. Логично предположить, что и вокруг Лютера крути-лось достаточно поклонниц, тем более что его откровенные высказывания по вопросам брака никак не способствовали сдержанности. Действительно, как мы вскоре убедимся, он оказался в центре настоящего клубка интриг, чтобы в конце концов сделать выбор, как говорили гуманисты, в пользу одной из интриганок.

Причина этой неспешности заключалась в другом: Лютер боялся повредить своей репутации. Он был Пророк, человек Обновления, Германский Святой. На портретах, которые продавались по всей стране, художники изображали его с нимбом вокруг головы. И он очень хорошо понимал, что в глазах простого народа его безбрачие, как символ победы духа над телом, служило самым лучшим залогом признания его особой миссии. Разумеется, он провозгласил необходимость супружества, но ведь при этом подчеркивал, что она проистекает из слабости человеческой. Он же, не поддаваясь этой слабости, в глазах всех, кто ожидал от него духовного обновления, оставался редким, исключительным примером — быть может, вообще единственным — человека, вознесенного над всеобщей грязью. Существовал ли лучший способ доказать, что именно он — Избранник Божий? Да, он старательно побуждал всех остальных на личном примере убедиться в греховности и ничтожности человеческой природы, которую он сделал первым догматом своей религии, однако сам предпочитал не подчиняться общей закономерности, демонстрируя свою трансцендентность. Лютер вышел из народа и прекрасно чувствовал, о чем нужно говорить и писать, чтобы народ принял его, а не отверг. Вероятно, в глубине души он чувствовал также, за что именно в народе его почитают и чем конкретно в нем восхищаются. Помимо реакции простых людей он учитывал и отношение великих мира его: не зря же курфюрст Фридрих с презрением отказался иметь дело с женатыми священниками.

С момента его отлучения прошло четыре года, но он, публично издевавшийся над монашеским клобуком, называвший его обладателей шутами, ослами и свиньями, горячо призывавший членов любых братств выкинуть эту дрянь на помойку, сам продолжал ежедневно облачаться в рясу августинца. В этом одеянии он читал свои проповеди, в нем участвовал в божественных службах, в нем ездил по Саксонии. А как же иначе народ признает в нем посланника Небес? Лишь 9 октября 1524 года он расстался с монашеским платьем, воспользовавшись как предлогом подарком курфюрста, пожаловавшего ему штуку сукна на пошив «капюшона или рясы». Неизвестно, какими соображениями руко-водствовался князь, делая столь богатый подарок Лютеру в пору, когда Церковь в Виттенберге подверглась полному разорению, а пастыри жаловались, что умирают с голоду. Получив дар, Лютер приказал сшить себе светскую одежду — не исключено, что он надеялся обрести с этого времени вид законченного буржуа.

Своим сподвижникам ему пришлось не раз объяснять, почему он так долго не мог расстаться с гнусным церковным облачением. «Я делал это, — оправдывался он, — чтобы поддержать слабых духом». Что на самом деле означало: чтобы не раздражать народ. Впрочем, он тут же торопливо добавлял: «И чтобы поиздеваться над папой!» В письме к Капитану от 25 мая он высказал решимость сбросить наконец с себя монашескую рясу. Довольно уступок нестойким духом, пора покончить с этим непотребством. Однако он еще долгих четыре месяца носил это мерзкое одеяние. Когда же все-таки сменил его на светское платье, счел необходимым еще раз оправдаться: «Я сделал это, дабы смутить сатану». Итак, продолжая носить рясу, Лютер дразнил папу; расставшись с ней, бросил вызов сатане. Значит ли это, что в преисподней сразу два хозяина?

Важно отметить, что в письме к Капитону проблема ношения церковного одеяния рассматривается в единой связи с проблемой брака: и то и другое имеет непосредственное отношение к его репутации. «Мне чрезвычайно приятно, — восклицает он, — узнавать о том, что ваши священники и монахи женятся. Для меня нет радостнее этих вестей!» Здесь же он дает ответ и на вопрос, волнующий все его окружение: а почему сам-то он медлит? Впрочем, от прямого объяснения он ловко увиливает и говорит, что в настоящий момент готовится к тому, чтобы расстаться с монашеским одеянием. Иными словами, он и так жертвует слишком многим, чтобы от него требовали еще каких-то доказательств правоверности!

Тем не менее вопрос о женитьбе постоянно волновал его начиная с 1521 года. Этого требовали и его темперамент, и основы его вероучения. Но... как глядеть в глаза людям? «На нас ведь смотрит весь мир», — вслед за святым апостолом Павлом повторял он. И несколько позже добавлял: «Дьявол положил на меня глаз... Знаю, он хочет отметить меня своим клеймом, хочет, чтобы на мое учение косились с подозрением». А тут еще со всех сторон на него насели ученики и советчики, расхваливая на все лады его же собственные посулы, предназначенные для других. Мучительные сомнения терзали его все сильнее, заставляя жестоко страдать...

В 1523 году он действительно заболел. Высокая температура, бессонница, внутреннее беспокойство отнимали все силы. Чтобы вернуть «новому Илии» сон, приглашенный врач рекомендовал ему прикладывать к голове компрессы из женского грудного молока, смешанного с фиалковым маслом. Можно вообразить, какие мечтания проникали в несчастную голову больного из этой «гремучей смеси»! Вскоре Диафорус (Имя Диафорус носили два персонажа комедии Мольера «Мнимый больной» — отец и сын, оба лечившие пациентов главным образом с помощью заклинаний. Имя это стало во французской традиции нарицательным для обозначения невежественного и самоуверенного лекаря) заподозрил «французскую болезнь», иначе говоря — сифилис. Не исключено, что в это время свирепствовала эпидемия именно этого заболевания. Так или иначе, но состав целебного снадобья подвергся решительному пересмотру. Теперь медицина предписала пластырь из оленьего мозга, перемешанного с кашицей из вываренных земляных червей, с добавлением очищенного вина и щепотки шафрана. Илия поправился, и Диафорус мог пожинать плоды заслуженной славы.

После этого чудесного избавления вопрос о женитьбе встал перед Лютером с особой остротой, обретя при этом предметный характер. Дело в том, что в Виттенберге продолжали жить монахини-беглянки, в большинстве своем молодые и хорошенькие девушки, начитавшиеся к тому же сочинений Реформатора о необходимости брака. Он постоянно видел их, когда смотрел в окно, сталкивался с ними в монастырских коридорах, встречался в домах своих друзей, обращался к ним, когда читал очередную проповедь в домашней церкви. Время от времени он заговаривал то с одной, то с другой, разумеется, о вещах самых серьезных. Но постепенно ученые разговоры переходили в милую болтовню, а тон из назидательного обращался в шутливый. Ежедневное общение делало свое дело. Ему льстило их внимание, они наперебой старались понравиться. Очевидец этого флирта, «король поэтов» Эобан Гесс написал потом о виттенбергских барышнях: «Ни одна куртизанка никогда не выглядела более mammosa», употребив почти непереводимое латинское слово, которое примерно означает «декольтированная»; более же точный смысл его можно передать выражением «выставляющая напоказ свою грудь». И более холодному типу, нежели Лютер, было от чего прийти в неистовство.

Именно это и отметил уравновешенный и сдержанный Меланхтон, которого сложившаяся ситуация начинала беспокоить все сильнее. Он назвал своего друга «человеком, крайне подверженным чужим влияниям» (он написал это по-гречески, однако все поняли, что он имеет в виду). «Монахини с величайшей ловкостью сплели вокруг него свою сеть, в которую он в конце концов и попался. Слишком тесное знакомство с этими барышнями (запоздалые сожаления! — И. Г.) заставило бы его размякнуть и воспламениться, даже если б он обладал более благородной натурой и был способен на более возвышенные чувства». Все это он сообщал Камерарию через три дня после свадьбы, обсуждая причины случившегося. Среди переводчиков возникли некоторые разногласия относительно точного смысла последней части фразы («даже если б он...»), однако общая направленность мысли Меланхтона не вызывает никаких сомнений.

Никуда не пристроенных девушек между тем оставалось все меньше. Действительно, стоило беглянкам объявиться в Виттенберге, как на них немедленно обращали жадные взоры многочисленные слуги Церкви, без сожаления расстававшиеся со своими обетами. Каждый надеялся получить свою часть добычи. Главным распорядителем назначили Амсдорфа. Дележка шла быстро, так что бедным девицам вряд ли хватало времени как следует подготовиться к новому для себя образу жизни. 11 апреля, в Святую пятницу (на шестой день после побега), Амсдорф писал еще одному бывшему монаху: «К нам привалило сразу девять штук! Все красавицы, все милашки, все из хороших семей. Нет ни одной старше пятидесяти. Для тебя, милый братец, я припас в качестве законной супруги самую старшую; впрочем, если захочешь кого-нибудь помоложе, выбирай из самых привлекательных». Из письма неясно, предполагалось ли заменить «самую старшую» кем-нибудь «помоложе» или одарить монаха последней в качестве дополнения. К счастью для самых нетерпеливых, за первой партией беглянок последовали новые, так что в течение нескольких ближайших лет проблемы с выбором спутниц жизни у бывших монахов не возникало.

Среди девушек, прибывших из обители Нимбшена, особенной красотой и предприимчивостью отличалась некая Катарина фон Бора, для близких Кэтхен. К моменту приезда в Виттенберг ей минуло 24 года. Она умела нравиться и не испытывала недостатка в поклонниках, однако не спешила с окончательным выбором. Дарила ли она между делом кого-либо своей благосклонностью? Судя по всему, без этого не обошлось. В 1528 году некий Иоахим фон Гейден писал ей, напоминая о минувших днях: «В Виттенберге ты вела себя, как уличная плясунья. Прежде чем взять Лютера в мужья, ты жила с ним, как проститутка и публичная девка».

Означает ли обидное сравнение с плясуньей, что Катарина до Лютера, а может, и одновременно с ним, имела связи с другими мужчинами? В свое время просочились кое-какие слухи о ее добродетели. Так, в 1523 году в Виттенберге у Лукаса Кранаха гостил Кристиан II, свергнутый король Дании, Норвегии и Швеции. Он откровенно восхищался Катариной, а перед отъездом подарил ей золотое кольцо. По мнению некоторых очевидцев, это кольцо, которое она не только приняла, но и хранила потом всю жизнь, было не чем иным, как памятью о мимолетной любви. Симон Лемний, поведавший в своей «Монахопорномахии» (вот как по-научному это называется!) о шалостях бывших монахов, рассказывает, что прекрасная Катарина ругалась, как солдат. Факт, конечно, интересный, однако недостаточно весомый, чтобы выдвинуть гипотезу о распутной натуре этой дамы.

Имеются сведения, что она всерьез увлеклась неким красавцем студентом, не имевшим отношения к духовному сословию и принадлежавшим к порядочной буржуазной фамилии. Звали его Иеронимус Баумгартнер. Что за отношения связывали их? «Если хотите получить свою Кэтхен, — писал Лютер этому студенту 11 октября 1524 года, — поспешите, пока она не досталась другому... Она вас все еще любит. Мне было бы приятно видеть вас мужем и женой». Итак, дележка невест продолжалась, а роль свахи теперь взял на себя Лютер. Выражения, употребленные им в письме, позволяют предположить, что между молодыми людьми действительно существовала связь, иначе к чему бы такой угрожающий тон: женись, а не то... Но опять-таки все это не более чем догадки. Что касается молодого человека, то он не позволил вертеть собой и вскоре уехал в родной Нюрнберг, где благополучно женился на другой девушке. Кэтхен от расстройства заболела.

Лютер принялся спешно подыскивать брошенной красавице другого жениха. Счастливым избранником на сей раз предстояло сделаться пастору из Орламюнде доктору Глацу. Судя по всему, он не показался невесте блестящей партией и, очевидно, не смог ее как следует утешить. Катарина, девушка с характером, решительно воспротивилась: ни за что на свете, заявила она, не свяжет она свою судьбу с этим человеком! Не решаясь обращаться непосредственно к Лютеру, она сообщила о своем отказе второму по значимости «брачному распорядителю» Амсдорфу. Потом, набравшись смелости, продиктовала свои условия: она согласна выйти замуж, но только за одного из двух руководителей Реформации — Лютера или Амсдорфа. Поскольку об этом разговоре нам известно со слов самого Амсдорфа, нельзя исключить, что он намеренно преувеличил собственную роль: «Я тоже мог бы жениться на этой женщине и притом по ее личной просьбе». Тем не менее он считался вторым человеком в лютеранской партии, своего рода Елисеем при Илии, его советчиком и доверенным лицом, заменив Штаупица, от которого выгодно отличался силой характера и решительностью. Поэтому вполне вероятно, что его рассказ о смелом предложении прекрасной беглянки соответствует истине. Так или иначе, он это предложение отверг, переадресовав его Лютеру. Шел апрель 1525 года.

Из всего сказанного вытекает, что до этого времени Лютер не проявлял к Катарине фон Бора особенного расположения, более того, она, похоже, серьезно раздражала его своей независимостью. «Я не любил ее, — скажет он позже. — Всегда считал гордячкой. Но в конце концов Богу стало угодно, чтобы я призрел эту покинутую душу». Итак, мы получили первое из множества объяснений, которые он затем приводил в оправдание своей женитьбы. Позже он признавался, что в тот момент, когда решился наконец на этот важный шаг, его больше привлекала Анна фон Шенфельд, а в одном из писем к Амсдорфу упоминал свою «бывшую невесту» Еву Алеманн. Таким образом, ситуация к весне 1525 года сложилась следующая. Лютер считал себя «женихом» одной из беглянок, Евы, что, по всей видимости, означало особые отношения между ними. В то же время он утверждал, что готов жениться на Анне. Зная его взрывной темперамент, мы вправе предположить, что в данном случае речь также шла не просто о симпатии. Наконец, появляется третья женщина, Кэтхен, которая, к величайшему его изумлению, сама заявляет ему: «Желаю видеть своим мужем вас и только вас!» О ее моральном облике гуляют самые жуткие слухи. Насколько они обоснованны?

Ответ на этот вопрос мы находим в письме Лютера к Спалатину, датированном 15 апреля 1525 года, днем, на который тогда пришелся святой праздник Пасхи. Вначале автор оправдывается, что до сих пор не женился, но обещает в самом скором времени покончить со своим безбрачием. «Вы удивляетесь, — продолжает он, — что такой галантный кавалер, как я, все еще не нашел себе пары». В какой-то мере эти слова можно считать признанием справедливости ходивших вокруг него слухов. Дальше он добавляет, что «имеет отношения с женщинами», употребляя при этом латинский глагол «misceor». Какого рода эти отношения? Некото-рые особенно осторожные переводчики предпочли более обтекаемое выражение «я связан с женщинами». Но вот Денифле убежден, что, как и в других своих сочинениях, употребляя этот глагол, Лютер всегда имел в виду плотскую связь. Да и контекст письма яснее ясного говорит о том же. Лютер писал письмо с конкретной целью — убедить Спала-тина в необходимости жениться. Что же он услышал в ответ? Только после вас! Тогда Лютер проявил настойчивость, утверждая, что его теперешнее положение равнозначно супружескому. После упоминания своих «отношений» он восклицает: «Вы просите, чтобы я подал вам пример. Но разве может быть пример более яркий, чем тот, что я уже вам подал?» Неужели он полагал, что может послужить «ярким примером» для своих друзей, если его «отношения» с дамами ограничивались беседой за чашкой кофе?

Но и это еще не все. Дальше Лютер пишет: «У меня оказалось сразу три супруги, и каждую из них я любил до безумия, пока из-за своей любви не потерял сразу двух, которые предпочли других женихов. Да и третью я удерживаю из последних сил, и может статься, что и ее у меня скоро отнимут». Три супруги? Ясное дело, невенчанные, но ведь Лютер не верит в церковные таинства. Поименный список выглядит следующим образом: Анна, Ева, Катарина. Они околдовали Лютера, как с недоумением отмечал Меланхтон. Но что это за безумная любовь, которая оттолкнула от него двух избранниц? Об этом нам неизвестно ничего. Остается лишь предположить, что две из трех девушек быстро сообразили, что настоящей женой может быть только одна. А потому и «невеста», и «самая желанная» махнули ему на прощанье рукой. С кем же он остался? Правильно, с Кэтхен! Ничего, что она включилась в гонку последней, главное, что она ее выиграла. Выбора-то у него больше не оставалось. Еще вчера он мог придирчиво присматриваться к двум другим, решая, которую предпочесть, но его колебания добром не кончились. Да и последняя того и гляди ускользнет, если он не поторопится повести ее к алтарю («удерживаю из последних сил»). Она все-таки получила порядочное воспитание. Пусть она сбежала из монастыря, но это еще не значит, что он уговорит ее на внебрачное сожительство.

Вот так он и достался наименее любимой, зато самой упорной. Лютер подтвердил оценку, данную ему Меланхтоном, доказав, что «легко подвержен чужим влияниям». Правда, это утверждение справедливо только по отношению к его личной жизни. В делах религии он вел себя совсем иначе. До вмешательства Катарины он вообще не мог ни на что решиться, напоминая буриданова осла, разрывающегося между Евой и Анной. Вопрос аристократки Аргулы фон Штауфен, в сентябре 1524 года в лоб спросившей его: «Когда вы женитесь?» (еще одна дама, неравнодушная к его холостяцкой жизни!), поставил его в тупик. Он не посмел огрызнуться, дескать, подите вы к дьяволу со своими расспросами, но вместо этого с миной ученого богослова пустился в рассуждения о том, что судьба его «в руках Божьих, и если Богу угодно будет повлиять на его сердце, значит так тому и быть». Иначе говоря, пока он действительно не женат, но как только Бог решит, что ему пора жениться, он противиться не станет. Весьма уклончивый ответ, вполне достойный норманна-фаталиста. Надо думать, что любопытство светских дам он отнюдь не удовлетворил. Вместе с тем, чтобы письмо выглядело поучительным и одновременно вызвало сочувствие к автору, Лютер (что-что, а свою аудиторию он изучил хорошо!) добавлял: «В том душевном состоянии, в каком я пребывал до последнего времени и все еще продолжаю пребывать, обзаводиться супругой нет для меня ни малейшей возможности. Не то чтобы я не чувствовал к этому способности со стороны своей плоти и мужского органа {поразительная деликатность в беседе с дамой! — И. Г.), ведь я не из дерева и не камня сотворен, просто душа моя теперь слишком далека от мыслей о браке. Я ежедневно ожидаю гибели и смертной казни за свою ересь».

После Пасхи тон существенно изменился. В игру вступила Катарина, и дело сразу приняло другой оборот. В самый разгар Крестьянской войны, под впечатлением своих поездок по саксонским деревням, он писал советнику графа Мансфельда Гансу Рюгелю, что каждый день готовится принять смерть. На сей раз он, скорее всего, говорил вполне искренне, потому что своими глазами видел бесчинства вооруженных мятежников, которые, зная его антикрестьянские настроения, вполне могли расквитаться с ним самим. Эта угроза была куда реальнее приговора Вормсского эдикта. Сам дьявол, понял он, захотел его смерти. Но он придумал способ, как его обмануть: «Чтобы обвести его вокруг пальца, я перед смертью женюсь на своей Кэтхен». Впервые в его переписке всплыло это имя! Вместе с тем вполне очевидно, что окружающие прекрасно знали о ее существовании (возможно, это и породило слухи), иначе он не стал бы называть ее просто своей Кэтхен, без дальнейших комментариев.

Новые объяснения о причинах своей нерешительности он изложил курфюрсту Майнцскому в письме, написанном 2 июня. Призывая архиепископа обзавестись супругой, он добавлял, что, если Его Милости требуется ободрение, он готов подать ему личный пример. На сей раз он категоричен. Приняв твердое решение вступить в брак до того, как его унесет смерть, он согласен даже на «роль мужа, подобную роли Иосифа» (интересно, куда девался «галантный кавалер», дававший Спалатину уроки мужественности?). Брак, напоминает он, есть Божья заповедь, от исполнения которой никому из людей негоже уклоняться. Но если так, почему же сам он до сих пор не женат? «Я всегда испытывал опасение, — отвечает он, — что окажусь неспособным к супружеству».

Но вот наконец решение принято. 13 июня, в среду, он объявил: «Нынче вечером». Приглашения удостоились Бугенхаген, который и благословил союз, Юст Ионас, юрист Апель и Кранах с женой. Других гостей не было. Он намеренно «забыл» про Меланхтона, боясь, как бы тот не стал возмущаться. Впоследствии Меланхтон жаловался, что его даже не предупредили о предстоящем браке. Лемний рассказывает (неизвестно, впрочем, откуда у него столь секретная информация), что в последнюю минуту, горько сожалея о необдуманном поступке, Лютер якобы вознамерился сбежать, однако бдительная Катарина, хорошенько его отругав, просто не выпустила из дому. Здесь же, в домовой церкви, состоялась краткая церемония, по истечении которой Катарина, два месяца мечтавшая об этом, стала именоваться фрау Лютер.

Реакция, последовавшая на женитьбу, подтвердила худшие опасения Лютера. Даже ближайшие сподвижники выразили явное неодобрение. За несколько дней до решающего дня профессор права Виттенбергского университета Шурф предупреждал: «Если этот монах вздумает жениться, над ним будет потешаться весь мир, включая самого дьявола. Этим шагом Лютер разрушит все, что им до сих пор создано». Как всегда сдержанный, Меланхтон не позволял себе критических высказываний в кругу собратьев-лютеран, однако в своем письме к Камерарию дал происшедшему весьма трезвую и лишенную иллюзий оценку. Прежде всего он упрекал своего вождя в том, что в самый разгар Крестьянской войны, когда тысячи людей переживали горе, страдания и боль, он занялся улаживанием своих личных дел. «Он даже не испытывает никакого сострадания. Он живет — во всяком случае, так это выглядит со стороны — в довольстве и неге, бесчестя собственное призвание, в то время как Германия нуждается в его прозорливости и энергии».

В начале января 1526 года в письме к Маркарду Шулдорфу, женатому на собственной племяннице, он еще более твердо отстаивал свою позицию, уверяя, что шумиха, вспыхнувшая вокруг его женитьбы, сыграла чрезвычайно полезную роль. «Я и сам женился, — откровенничал он, — и притом женился на монахине. Я мог бы этого и не делать, потому что никаких причин стремиться к браку у меня не было. Если я все-таки совершил этот шаг, то исключительно желая бросить вызов дьяволу и его сатрапам, всем этим князьям и епископам, докатившимся в своем безумии до того, чтобы запретить духовенству жениться. Я бы охотно пошел и на еще более громкий скандал, если бы он помог мне еще лучше послужить Богу и навредить всем им... Они возмущаются вашим поведением? Смейтесь им в лицо и чувствуйте себя счастливым! Их негодование — лучший признак того, что ваше поведение угодно Богу».

Несколькими годами позже он снова предложил использовать тактику скандала в качестве лечебного средства сродни гомеопатии. Вот что писал Лютер Иерониму Веллеру: «Забавляйся (он опять употребляет латинский глагол misсео. — И. Г.) с моей женой и другими женщинами, резвись и развлекайся. Всякий раз, когда тебя начнет одолевать бес печали, ищи спасения в обществе себе подобных. Пей, играй, болтай глупости, одним словом, не позволяй себе грустить. Иногда из ненависти и презрения к дьяволу полезно совершить какой-нибудь грех, дабы он не смел надеяться, что мы будем терзаться бесполезными угрызениями совести. Тот, кто боится согрешить, уже погиб. Если дьявол твердит тебе: «Не пей!», ты должен ответить ему: «Буду пить, да еще как! Ах, тебе это не нравится? А я возьму и напьюсь!..» Дьявола нужно дразнить, потому что он этого не любит. О, если б я только мог выдумать какой-нибудь особенно страшный грех, чтобы обмануть дьявола, чтобы дать ему понять, что я не признаю греха как такового, что моей совести неведомы угрызения. Мы обязаны решительно отвернуться от Десяти заповедей и даже не вспоминать о них, потому что именно через них дьявол нападает на нас, заставляя страдать и мучиться».

Личный пример, поданный Реформатором, стал достойным завершением той кампании, которую он начал с помощью своих сочинений. Монахи, порвавшие с уставом, и священники, обращенные в пасторов, с его легкой руки пустились во все тяжкие. К гражданскому браку (ведь церковное таинство брака они отвергали) вскоре добавились открытые супружеские измены, развод и двоебрачие. Пастор Михаэль Крамер завел себе сразу трех жен. Не меньшим успехом пользовались и остальные его собратья по новой вере, которых отсутствие житейского опыта превращало в легкую добычу для корыстных соискательниц. Хроникер Фрайберг рассказывает, что в 1525 году, когда лютеране по приглашению отделившегося от Церкви Тевтонского ордена явились в Пруссию, здесь началась настоящая эпидемия бракосочетаний. «Священники и монахи, — пишет он, — считались завидными женихами, ведь они присвоили себе церковные деньги». Неудивительно, что женщины бегали за ними табунами. Впрочем, как только деньги иссякали, оба участника брачного союза теряли друг к другу всякий интерес и принимались смотреть на сторону. «Дня не проходило без свадьбы кого-нибудь из священников и монахов с монахинями или просто девицами, и пирушка следовала за пирушкой». В это же время Георг Саксонский писал Филиппу Гессенскому: «Вы видели, сколько появилось монахов и монахинь, которые, покинув свои обители, превратились в развратников и потаскух?»

Знал об этом и Лютер. Однако вместо того чтобы радоваться нахлынувшей свободе и приветствовать своих собратьев, которые в полном соответствии с его уроками бросили вызов дьяволу, он горько жаловался: «Из всех знакомых мне монахов лишь единицы, покинув монастырь, сделались новыми людьми». Несколькими годами раньше он еще приписывал падение нравов «болезни роста» и верил, что суровыми мерами сумеет призвать распутников к порядку. «Не следует удивляться, — говорил он тогда, — что многие превратно понимают суть Евангелия. К счастью, у нас есть виселица и колесо, есть меч и кинжал, так что мы сумеем защититься от всякого, кто извращает волю Божью». К 1525 году ему пришлось признать, что применение подобных мер свело бы число его сторонников к жалкой горстке.

По большому счету, пропаганда свободы нравов, которую вел Лютер, сослужила Церкви добрую службу. Она позволила выманить из монастырей — так выманивают из норы крыс — всех случайно попавших туда людей, не чувствовавших к религии настоящего призвания. Все остальные — разумеется, те, кого не выгнали силой, — продолжали как ни в чем не бывало молиться Господу и строго исполнять требования монастырского устава. Монашество просто очистилось от ненужного балласта. Знаменитый францисканский проповедник Августин фон Альфельд так написал об этом: «Члены этой клики пьют с утра до ночи и купаются в нечистотах, словно свиньи. Благодарение Господу, почти все это отребье, раньше жившее среди нас, освободило от своего присутствия монастыри и храмы». Цистерцианец Вольфганг Майер выразился еще проще: «Господь очистил Свое поле, вырвав плевелы из зарослей пшеницы».

Библиография:

Luther Martin. Opéra latina. Erlangen, 1829—1872, 15 vol.
Luther Martin. Werke. Weimar, 1883—1928, 64 vol. Briefe, Berlin,1828-1856, 6 vol.
Luther Martin. Mémoires écrits par lui-même. Paris, 1854.
Luther Martin. Tischreden. Berlin, 1830.
Luther Martin. Propos de table. Paris, 1932.
Luther Martin. Les Grands Ecrits réformateurs. Paris, s.d.
Luther Martin. Traité du serf arbitre. Paris; Genève, 1936.

Melanchthon. Vita Lutheri, 1546, dans l'édition de Berlin, 1846.
Mathesius. Historié von des ehrwirdigen in Gott seligen theuren Mannes Gottes Doctoris Martini Lutheri. Anfang, Lere, Leben und Sterben, 1565, dans l'édition de Prague 1898.
Bozius Thomas. De signis Ecclesiae. Cologne, 1593.
Ulenberg C. Historia de vita, moribus, rebus gestis, studiis doct. Martini Luther. Cologne, 1622.
Audin J . M. Histoire de la vie, des ouvrages et des doctrines de Luther (7 éd.). Paris, 1856, 3 vol.
Kuhn F. Luther, sa vie et son œuvre. Paris-Neuchatel, Geneve, 1883— 1894, 3 vol.
Majunke Dr. La Fin de Luther. Paris, 1893.
Denifle H. Luther et le luthéranisme. Paris, 1912—1914, 4 vol.
Grisar H. Luther. Fribourg-en-Brisgau, 1924—1925, 3 vol.
Grisar H. Martin Luther, sa vie et son œuvre. Paris, 1931
D ö i i n g e r. La Reforme, son développement intérieur et les fruits qu'elle a produits. Paris, 1848—1849, 3 vol.
Maimbourg L. Histoire du luthéranisme. Paris, 1680, 2 vol. Bossue t. Histoire des variations des Eglises protestantes. Paris, 1688, 2 vol.
Beausobre I. de. Histoire de la Réformation. Berlin, 1785, 3 vol. Mignet. Luther à la diète de Worms. Paris, 1835. Audin. Léon X. Paris, 1846.
Henri VIII. Défense des sept Sacrements contre Luther. Angers, 1850. Gasparin A. de. Luther et la Réforme au XVI siècle. Paris, 1875. Monumenta Reformationis Lutheranae. Ratisbonne, 1883—1884,2 vol. Janssen J. L'Allemagne et la Réforme. Paris, 1889. 8 vol. Mayer A. Érasme et Luther. Paris, 1904.
Imbart de La Tour. Les Origines de la Réforme. Paris, 1905— 1914,3 vol.
Jundt. Le Développement de la pensée de Luther jusqu'en 1517. Paris, 1906.
Cristiani L. Luther et le luthéranisme. Paris, 1909. Cristiani L. Du luthéranisme au protestantisme. Paris, 1911. Cristiani L. Luther au couvent. Paris, 1914.
Humbertclaude H. Érasme et Luther. Paris, 1910. Kaikoff P. Der Prozess des Jahres 1518. Gotha, 1912. Pâquier J. Le Protestantisme allemand. Paris, 1915. Boehmer H. Derjunge Luther. Gotha, s.d. Wolf E. Staupitz und Luther. Leipzig, 1927. Febvre L. Un destin, Martin Luther. Paris, 1928. Funck-Brentano F. Luther Paris, 1934. Erasme. Essai sur le libre arbitre. Alger, 1945. Dalbiez R. L'Angoisse de Luther. Paris, 1974. Brecht M. Martin Luther. Stuttgart, 1983—1987, 3 vol.

Бецольд Ф. История Реформации в Германии. Т. 1—2. СПб., 1900.
Лихачева Е. Европейские реформаторы (Гус, Лютер, Цвингли, Кальвин). СПб., 1872.
Порозовская Б. Д. Мартин Лютер. СПб., 1898.
Смирин M. М. Германия эпохи Реформации и Великой Крестьянской войны. М., 1962.
Смирин M. М. Эразм Роттердамский и реформационное движение в Германии. М., 1978.
Рутенбург В. И. Титаны Возрождения. Л., 1976.
Соловьев Э. Ю. Непобежденный еретик. Мартин Лютер и его время. М., 1984.

Категорія: 2 Ватикан | Переглядів: 307 | Додав: